Владимир ДВОРЕЦКИЙ... (dtzkyyy) wrote,
Владимир ДВОРЕЦКИЙ...
dtzkyyy

Categories:

268. Закопчёное стёклушко. Часть вторая...



Перевод текста:
Постоянный пропуск № 51, выдан тов. СОБЧАК Галине,
на право входа в Центральную школу ППР (польской рабочей партии).
Пропуск действителен до 31 декабря 1945 года. Лодзь, 1 октября 1945.
Директор Центральной школы ППР (подпись)

Продолжение коммунистической истории. Начало - в предыдущем номере...


***

За нами пришли в ночь с 19 на 20 июня. Я уже чувствовала, что меня должны посадить. Жила с этой мыслью два года. Ведь я дружила с оппозиционерами.

Нет, скрываться я не хотела. Никто, вроде, прятаться не собирался. В Польшу я планировала вернуться через год-два, но польская секция Коминтерна, которая решала эти вопросы, не дала на это согласия, поскольку в Москве и Ленинграде я отиралась среди оппозиции, а они там страшно боялись, как бы в страну троцкизма не занести. Я очень переживала тогда. Въезд в Польшу был запрещен не только мне. Один из моих друзей Фелек ДЫМОВСКИЙ, партийная кличка "Smutny" - совершил самоубийство, когда ему отказали в возвращении.

Не помню, чтобы кто-либо из моих друзей желал уехать из СССР по причине репрессий. В другую страну на партийное задание - да, но не со страху. Страха тогда еще не было. Я думаю, что репрессии, жертвой которых падали близкие друзья, никто из оставшихся не относил к себе и не предполагал, что аресты могут коснуться и его. По крайней мере до 1937 года. Верили в безошибочность органов советской власти, пытались объяснить для себя каждый случай.

Тогда, впрочем, эти репрессии совершенно по-другому выглядели. Зыгмунт ТРАВИНЬСКИЙ получил 5 лет лагерей и никто не предполагал, что выйдет он через 20 лет; "киевляне" были приговорены к срокам от 3 до 10 лет, и мы не думали, что ни один из них, кроме Эмиля ГРУДЫ оттуда не вернется; Рега БУДЗЫНЬСКАЯ тоже получила поначалу немного - 5 лет. Я ходила на Лубянку, передавала ей деньги. Елизавета Семеновна получала от нее письма. В одном из писем Рега попросила у нее вечернее платье, туфли на высоких каблуках и шторы. Зачем шторы мы еще могли понять. Рега сидела в бывшем Суздальском монастыре, в котором были ужасные стены, и она, видимо, хотела их прикрыть, но зачем ей были вечернее платье и туфли на высоких каблуках? Мы терялись в догадках, но все это создавало у нас впечатление, что дела у Реги не так уж плохи. Тем временем весной 1937 года 5 лет ей заменили на 10, а осенью убили. Вою расстреляли еще в 1936-м. Однако, узнали об этом мы значительно позже.

До 1937 года мы жили надеждой. Впрочем, человек до самого конца живет надеждой, может быть, нчем не обоснованной, но - надеждой.

Весной 1937 атмосфера сгустилась. Для Стаха и его друзей огромным шоком стал арест ТУХАЧЕВСКОГО и ЯКИРА - героев октябрьской революции.

19 июня 1937 года мы собирались вечером идти в кино, но Стах весь день принимал экзамены, сильно устал и лег спать, а я перепечатывала на машинке какой-то перевод. Пришли около полуночи. Я была уверена, что за мной. Обыск провели весьма тщательный, выбросили на пол все книжки. Прицепились к работам ТРОЦКОГО и ЗИНОВЬЕВА. Стах пытался оправдываться, что все это официальные издания, нужные ему для работы. Говорил с ними дерзко. Они нашли старый револьвер, неисправный, - память о революции. Тогда я сориентировалась, что их интересую не я, а он. Однако, была уверена, что возьмут нас обоих.

Стах сидел в кресле, а я - рядом с ним, на подлокотнике. В какой-то момент, уже под утро, встала и приготовила ему чай. Подношу, а один из обыскивающих велит мне отпить из стакана. Подумал, видимо, что я хочу отравить Стаха, дурак.

Когда уходил, взял меня за плечи и сказал по-польски: "Верь мне, если можешь".

- Всегда буду верить тебе, ответила я ему.

Вам, молодым, такая вера может показаться очевидной, но тогда так не было и в этом, между прочим, состоял трагизм тех лет. Крыся, жена Игнася ТОМА, когда  того забирали, не захотела даже попрощаться с ним, заявив, что она не хочет иметь ничего общего с врагом народа. Такой была ее фанатичная вера в безошибочность органов власти. Жестокая, но искренняя. У меня ее не было, потому что я уже тогда имела некоторые сомнения, наверное, еще потому, что я натура не экзальтированная и ко всему стараюсь сохранить определенную дистанцию. Утром выяснилось, что ночь с 19 на 20 июня стала "варфоломеевской" для поляков. Случился погром и в доме на Кривоникольском. Взяли Иосифа УНШЛИХТА - бывшего члена Государственного Управления СДКПиЛ, одного из организаторов Красной армии; пришли за ДОЛЕЦКИМ - председателем ТАСС, но он успел застрелиться; забрали ВАРСКОГО - многолетнего вождя КПП, Бронислава БОРТНОВСКОГО - бывшего члена Политбюро ЦК КПП, Станислава БОБИНЬСКОГО - видного деятеля СДКПиЛ, участника октябрьской революции и моего дядьку, и других.

Я поехала к детям в подмосковную деревню. Осталась без работы. Помогли друзья. ШТАНДЕ взял в редакции какой-то перевод на свое имя, Стефан СТАШЕВСКИЙ мне его привез. Я должна была сдать работу в конце июля. Я попросила маму приехать в деревню на один день, присмотреть за детьми. Договорилась с ней, что отдам перевод, получу деньги, отвезу в НКВД для Стаха, - там принимали по 50 рублей ежемесячно на депозит для заключенных, - и вечером вернусь. Тем временем, прежде чем отдать перевод и ШТАНДЕ получил за него деньги в издательстве, сделалось поздно, и когда я приехала на Кузнецкий мост, окошко, в котором принимали деньги было уже закрыто. Я подумала: переночую в Москве, а утром занесу деньги. В эту ночь за мной и пришли. Если бы я уехала в деревню, может быть они, не застав меня в московской квартире, вычеркнули бы меня из реестра и больше не искали бы меня, чёрт его знает.

Я знаю людей, которым удалось избежать ареста, потому что они скрылись на некоторое время. Одна знакомая несколько дней ездила в метро, другой уехал из Москвы. Переждали вал и вернулись, никем не задерживаемые. Аресты происходили волнами, одна набегала за другой. Пришли, не застали, занялись следующими, затем следующими. Но и в этом балагане были щели, в которых можно было спрятаться.

Ко мне пришло трое. Обыска не делали. Старший из них, армянин, был весьма любезен. Он сказал, что опечатают только кабинет мужа и чтобы маме (которую он все время называл "бабушкой") я оставила деньги, ключи и все, что хочу. Из кабинета я забрала двое часов, облигации, добавила к этому деньги за перевод и оставила все это няне, которая жила у меня, а работала на фабрике. Армянин напомнил няне, уводя меня, чтобы она не забыла завезти "бабушке" ключи.

Я успокоилась, поверив, что у мамы будет жилье, что я оставила ей на первое время немного денег и облигации.

Привезли меня в Бутырки. Проводили ночью до небольшой камеры, где уже находилось несколько женщин. Странного вида. Одна сидела, обернувшись одеяло, вторая - в вечернем платье, третья - в домашнем халате. В первый момент я растерялась, не понимая, где я нахожусь и кто эти люди. Все они продолжали сидеть молча и я пристроилась рядом с ними в уголке.

Вдруг открываются двери и в камеру впихивают двух женщин. Среди них я узнаю Стефанию - жену Иосифа УНШЛИХТА и подругу моей мамы по Академии Художеств, учительницу рисования в варшавских школах. Очень красивую и очень несчастную женщину. Она похоронила двух своих детей, - сначала Яночку, еще в Варшаве, в разультате запоздалой операции по поводу острого аппендицита, а потом - уже в Советском Союзе - сына Казика, способного мальчика, который утонул, спасая из воды младших своих друзей в пионерском лагере. С тех пор Стефания носила траур.

Когда я увидела ее, я поняла, что произошло. В этой камере находились просто жены. Первая партия жен, так называемые ЧСИР ("члены семей изменников родины"). Такое нам определили название.

Той же самой ночью нас сводили в баню. Всем был произведен индивидуальный осмотр, а одежду отдали на дезинфекцию. В бане стояли смрад и духота, был скользкий каменный пол. Стефа выглядела совершенно окаменевшей, и я должна была о ней позаботиться. Из бани мы попали в так называемую "Часовую башню", в которой в 1900 году пребывала моя мать, этапом, по пути в Сибирь, куда она ехала вслед за моим отцом - Вацлавом ВЛЕКЛИНЬСКИМ, деятелем боевой организации ППС.

Весь набор этой ночи разместили в олной камере. Параша*) в углу и сплошные нары. Трудно их описать. Просто - три ряда досок, сбитых в полуметре над полом, а между ними два узких прохода.  В начале в камере разместили 75 женщин. Нам казалось, что больше - просто некуда.

*) У БУДЗЫНЬСКОЙ - "Kibel" [Прим. Перев.].

Стефания УНШЛИХТ находилась в полной растерянности и на все реагировала чрезвычайно болезненно. Не могла заснуть. Все спали, плотно прижавшись друг к другу, и когда одна поворачивалась на другой бок, всем приходилось делать то же самое. Стефа не могла вынести этой тесноты. Я нашла какие-то две доски, на ночь пристраивала их между нарами в проходе, покрывала разноцветной накидкой, кажется, автомобильной, которую Стефания принесла с собой, и таким образом укладывала ее спать. Остальные женщины злились на нас, поскольку своими досками мы перегораживали проход и трудно было добираться до параши. На день я убирала доски, пряча их под окном. Стефа была одета в черное шелковое платье, черные чулки и черные туфли. Все это быстро порвалось на досках и Стефа выглядела как заключенная маркиза времен Французской революции: шелковые лохмотья, густые и роскошные седые волосы и огромные черные глаза.

Лето в тот год было страшным: стояла необычайная жара, смрад и духота. Почти все мы сидели в лифчиках и трусах.  У меня - была одна смена. Стирала их на доске и одевала мокрыми.

Воняло чесноком. Я никогда не переносила его запаха и он ужасно меня мучил, но все женщины массово покупали чеснок в тюремной лавке. У кого были деньги на счету, тот мог заказать булки, махорку и чеснок. Чеснок перебивал запах и вкус баланды - похлебки, которую мы получали в обед, сваренной на обрезках с ближайшей бойни. Она выглядела отвратительно и воняла прогнившими кишками. Поэтому, женщины покупали в лавке чеснок и резали его в этот суп. Я долго сопротивлялась, пока, наконец, меня не убедили, что другого способа не чувствовать вони нет, - только есть чеснок. Я привыкла и люблю его до сих пор.

В июле и августе нас в камере было 75, все - "жены" по первому аресту. В сентябре почти каждой ночью стали впихивать женщин из новых партий. Одной ночью привезли одних латышек, другой - только полек, в третий раз - "кавежединок", жен русских, работавших на КВЖД - Китайской Восточной железной дороге, ведущей через Манчжурию в Китай. Некоторых работников с нее приглашали возвращаться, другие - сами приезжали по окончании контракта в место последнего проживания, а здесь ждал их НКВД. Их арестовывали целыми семьями и обвиняли в шпионаже в пользу Японии, а иногда и в пользу других стран - для разнообразия.

Вскоре в камере находилось уже 250 женщин. Уже при 75-ти нам казалось тесно и ни одна из нас не представляла, что здесь может находиться больше, однако, оказалось, что может. В каждой камере помещалось столько людей, сколько удавалось их туда затолкать.  Мы спали на нарах и на каменном полу.

Среди вновь прибывших  обнаруживалось все больше знакомых и подруг, среди которых оказалась Тодя ПРОХНЯК, опытная активистка еще со времен СКДПиЛ, жена Эдварда ПРОХНЯКА, одного из известнейших коммунистов из КПП; привезли Полю ХЕЛЬФГОТ, мою подругу еще по "Сербии", варшавской тюрьме, которую забрали прямо из райкома, без зубной щетки; там же оказалась и СЛАВИНЬСКАЯ, жена Адама СЛАВИНЬСКОГО, - члена Политбюро КПП. Одной ночью в камеру впихнули Крысю ЮРЕЦКУЮ, первую жену Фредка ЛАМПЕ, получившего в Польше 15 лет и отбывавшего срок там. К счастью для него, поскольку ей это не помогло. Крыся вошла с целым чемоданом вещей, у нее была даже шуба.  Когда ее забирали, у нее был Стефан СТАШЕВСКИЙ*), который и упаковал ей этот чемодан. Крыся постоянно пыталась всучить мнекакую нибудь одежду.

*) Стефан СТАШЕВСКИЙ - еще один "сатрап". В книге ТОРАНЬСКОЙ есть интервью и с ним [Прим. Перев.]

- Не торопись, Крыся, тебе все это еще пригодится.

А она говорила, что вряд ли, потому что если ее посадили как жену ЛАМПЕ, то - скоро выпустят, а если нет, то она отсюда не выйдет. Не знаю, откуда у нее было такое предчувствие. Ее положение выглядело лучше нашего. Ведь ее муж сидел в польской тюрьме за коммунистическую деятельность, стало быть, с советской точки зрения он был союзником, а не врагом. Что до собственных перспектив, то я была уверена, что оттуда уже не выйду. Я уже знала, что "членов семей изменников родины" приговаривают к 5 или 8 годам.

О Стахе я ничего не знала. Он про меня скорее всего - тоже не знал. Однажды меня вызвал молодой энкаведешник, записал мои паспортные данные и спросил: "О контрреволюционной деятельности вашего мужа ничего не знаете?" Я ответила: "Разумеется, нет. Поскольку таковой не было". Впрочем, мое мнение его не интересовало. Признался - не признался, подписал - не подписал, - все равно: машина продолжала крутиться дальше, и почти все те, кто ее налаживал, и те, кто ее ежедневно обслуживал, - потеряли головы и точно сами уже не знали, о чем в этой игре на самом деле идет речь.

Молодой энкаведешник записал то, что я сказала и следствие на этом закончилось.

В первой половине ноября нас начали вызывать на оглашение приговора.  В один прекрасный день вызвали меня и еще нескольких женщин. Крыся ЮРЕЦКАЯ  снова стала предлагать мне свои вещи.

- Крыся, я ничего не возьму.

Когда я была уже у дверей, она бросила в меня блузой Стефана СТАШЕВСКОГО, поскольку он положил ей в чемодан и свой лыжный костюм. Я поймала, и поскольку не могла уже вернуть , взяла с собой. Все совпало с ее предчувствиями. Она даже в лагерь не попала. Не вышла даже из Бутырок, там ее и замучили. А блуза СТАШЕВСКОГО была со мной все 8 лет.

В коридоре, за небольшим столиком сидел какой-то тип, который зачитывал нам приговоры. 5 или 8 лет. Произносил фамилию и говорил срок. Ничего больше. Когда я услышала свои "8" - знала уже, что Стах мертв. В Бутырках ходил слух, что 5 лет дают женам, чьи мужья попали в лагерь (из лагеря они тоже не возвращались, но это уже другое дело), а 8 лет давали женам, чьих мужей уже казнили. Таким образом у меня отняли всякую надежду, что муж мой еще жив.

Я получила "восемь лет трудовых лагерей". Нас этапом доставили до Потьмы. Потьмой называлась огромная территория из 200 квадратных километров одних лагерей и тысяч заключенных, но мы попали в самый центр: пролесок, песок и бараки, огороженные высоким забором с четырьмя вышками.

На месте выснилось, что что мы попали в лагерь с запретом переписки, радио, книг. Кажется, особый декрет о репрессировании семей политзаключенных существовал и раньше, но по-настоящему в дело он вступил только 21 июля 1937 г. Обычная практика: обвинители ссылаются на массу декретов, о которых почти никто ничего не знает, а в подходящий момент нужный декрет вытаскивается в качестве доказательства того, что все идет в рамках закона. Или, в случае надобности издавался новый декрет - post factum.

Формы репрессий были разные, и одни жены попадали в нормальные лагеря с правом переписки, а другие - в "режимные". Трудно сказать, в чем было дело. Может быть в том, что мы должны были задумываться о неисповедимых путях Господних.

В Потьме не было ничего. Работы - тоже не было. В пяти лагпунктах находилось 7 тысяч женщин, в каждом - по полторы тысячи. Наш пункт носил 15-й номер, а начальником его был ШАПОШНИКОВ. Когда-то он занимал высокий пост окружного главы ГПУ или НКВД, но высказывал какие-то сомнения, критиковал методы коллективизации, и его стали понижать все ниже и ниже, пока он не приземлился в качестве  начальника лагпункта. Он был из порядочных, заботился о нас, нормально кормил. Мы пошли просить его о какой-нибудь работе, поскольку, без работы можно было только повеситься, или сойти с ума. Он посмотрел на нас с пониманием и взялся объяснять: "Бабоньки, вам по восемь лет, наработаетесь еще..." Но мы настаивали на своем и он дал нам барак, который мы переделали в швейную мастерскую, и из которой потом выросла фабрика одежды.

Первые месяцы я прожила достаточно спокойно. Я знала, что дети с моей мамой, а мама, думала я, как-нибудь с ними справится. Ведь в Бутырки она ежемесячно приносила мне по 50 рублей. Мама моя была художницей, рисовальщицей, очень способной, и работала в польских издательствах, - проектировала игрушки для фабрик, всегда оставаясь очень предприимчивой женщиной.

В феврале, или в марте 1938 г. В наш лагпункт прибыл очередной этап женщин и одна из них сказала мне, что видела мою мать в Бутырках в декабре. Она была обута в белые тенниски и одета в сатиновое гранатового цвета платье в горошек, то есть, одета она была в то, в чем приезжала в деревню на один день. Я поняла, что мать не добралась ни до квартиры, ни до того, что я ей в ней оставила. Что стало с детьми, я не знала. Не могла также понять, за что забрали маму, немолодую, беспартийную. Я находилась в отчаянии. Дни и ночи я думала о своих девочках, о маме-сердечнице, где они... Живы ли.

Более или менее через год, первым осенним днем началось формирование этапа на новый лагпункт. Я напросилась туда сама, хотя подруги и предупреждали меня, что там может быть хуже. Но я не поддавалась уговорам, поскольку на этап отправляли двух моих "подопечных" молодых девушек из Польши, за которых я чувствовала себя ответственной. На 23 лагпункте, куда нас этапировали, было действительно значительно хуже. Полная заброшенность, разваливающиеся бараки без света, с лучинами. И если на первом лагпунктк ШАПОШНИКОВ старался, чтобы там было чисто и весь провиант попадал в котел, то здесь крали почти все, начиная от начальника и кончая вохрой - нижайшим сортом охраны, так что почти весь год мы ели один овес.

На второй год в лагере мы стали получать информацию о детях. Два раза в неделю, так называемый "кум", вызывал по нескольку женщин в свою барачную канцелярию и информировал по бумажке: "ваши дети находятся в такой-то и такой-то семье", или - чаще всего - "ваши дети находятся в том-то и том-то детдоме". Подошла и моя очередь. "Ваши дети, - сказал мне "кум", - находятся в Мценске, младшая Нина, 5 лет в дошкольном доме ребенка, а старшая, восьмилетняя Ханка в школьном доме ребенка". Ничего больше не сказал мне, но по крайней мере я узнала, что дети мои живы.

В августе 1939 г. нас неожиданно вызвали на построение. Начальник лагпункта объявил, что новый нарком Лаврентий БЕРИЯ издал новое постановление о спецрежиме. Таким образом мы узнали о снятии ЕЖОВА и стали надеяться на лучшее. И правда: нам вернули право на переписку и того же самого дня, первой из лагпункта, я получила письмо. Собственно, не письмо, а открытку. От мамы. Из нее прочитала, а точнее догадалась, что маме в Бутырках присудили 5 лет ссылки в Казахстан, она ехала этапом, сориентировалась, где находятся большие скопления "жен" и через пару дней разослала открытки по всем этим лагерям.

Русские о такой рассылке говорят: "на деревню дедушке", то есть, - "Господу Богу в окошко". Тем не менее я открытку от мамы получила, с обратным адресом. Сразу ответила и постепенно, по отдельным письмам, смогла воссоздать ход событий, произошедших после моего ареста. Было так: Надя, - моя бедная няня, - по возвращении с фабрики обнаружила опечатанной всю квартиру вместе с ее сумкой. В итоге мама не получила не только ключей от квартиры, но и облигаций и денег, которые я ей оставила. Осталась в деревне в сатиновом платье и легкой обуви, а дети - в летней одежде.

Как мама пережила конец июля, весь август, сентябрь и октябрь, я до сих пор не могу себе представить, поскольку она не только содержала детей, но и ежемесячно приносила - мне в Бутырки и Стаху на Лубянку - по 50 рублей.

В первой декаде ноября мама оставила детей в деревне и приехала в Москву, чтобы передать нам деньги. Поехала на Лубянку, к Стаху. Там деньги не приняли, заявив, что его здесь нет, что он на этапе. Несколькими десятками лет спустя я официально узнала, что Стах тогда уже был расстрелян по приговору военной коллегии. После Лубянки мама поехала ко мне в Бутырки. Денег и там не приняли, сказав, что и меня там нет. Я была еще в тюрьме, но уже - после приговора, в этапной камере, и не подлежала уже тюремным властям, - только конвою. Так мама, ничего не сделав в Москве, вернулась в деревню и... не нашла там детей.

Во время ее отсутствия приехала машина с двумя людьми: женщиной и мужчиной. Женщина сказала детям, что они едут к бабушке в Москву, собрала одежду и они  поехали.

Пока мама обнаружила их след, детей в Москве уже не было. Из Даниловского распределителя (бывшего монастыря, преобразованного в распределитель детей репрессированных родителей) дети попали в Мценск. Мама сразу же поехала туда, где обнаружила обоих девочек. Младшая Нина оказалась в довольно ухоженном дошкольном доме ребенка на 50 детей, начальница которого не воровала, дети были относительно ухожены, сытые, чистые. Старшая же, Ханка попала в типичный сиротский дом, в котором крали все, начиная с руководства и кончая беспризорниками - подростками-бродягами, пойманными на улице.  Ханка была босой, в летнем дырявом платье, без трусов, хотя был уже конец ноября, грязная, завшивленная. Она прижималась к маме и просила: "Бабушка, забери меня отсюда, мне здесь плохо".

Забрать, но как? Мама вернулась в Москву и начала хлопотать о возвращении ей детей. Ходила, ходила, пока не попала на прием к самому ВЫШИНСКОМУ, генеральному прокурору. Он, выслушав ее, сказал: "Бабушка, не рыпайтесь, а то хуже будет"*). И действительно, стало хуже: через неделю маму арестовали. Просидела в Бутырках около двух месяцев и получила 5 лет ссылки.

*) В оригинале: "Babuszka, nie rypajties, a to chuze budiet".

Февраль, а она - в белых сандалиях и сатиновом платье. Жалостливый солдат дал ей в дорогу шинель. Этапом переправили маму в Казахстан. Какая-то деревня, колхоз, пропащая дыра, но мама никогда легко не сдавалась. За Нину она была относительно спокойна, но за возвращение Ханки мама продолжала бороться. Писала во все возможные инстанции. Ей отвечали, что согласно действующему закону, ребенка ей вернуть не могут, поскольку нет разрешения на то от матери. Тот факт, что мать сидит без права переписки, лишенная информации о судьбе собственных детей, что никакие письма до матери детей дойти не могут, да и она не может написать ни одного, администрацию не интересовал. Разумеется, я тут же выслала маме свое "разрешение"...

В конце сентября нас начали развозить. БЕРИЯ, видимо, подумал: почему эти бабы должны  сидеть за колючей проволокой и что-то там вышивать (в 23 лагпункте, где не было электричества, удалось организовать вышивальную мастерскую и мы вышивали украинские рубашки и белье для гулаговских дам), если можно их использовать на валке леса в тайге. Сначала вывезли "пятилеток" в Карелию. За ними пошел этап "восьмилеток", что-то около 900 женщин. Ехали мы долго, в вагонах для перевозки скота. Этапные поезда, как правило, останавливались не на станциях, а в железнодорожных тупиках. Один раз, правда, поезд остановился на маленьком полустанке. С проводником я пошла за кипятком. Наполнила ведро и вдруг заметила валявшуюся на земле газету. Схватила ее, а конвоир не заметил. Спрятала ее за телогрейку, а в вагоне прочитала. Это была какая-то "Вологодская правда". Нашла в ней заметку, короткую, как сообщение о дорожном происшествии, о том, что Варшава капитулировала. Так я узнала о войне, о гитлеровской оккупации и о трагедии моей страны.

Видимо, не существует границы терпения, за пересечением которой все становится безразличным. Всю дальнейшую дорогу я думала только об этом, переживая эту катастрофу.

Нас привезли на этапный пункт в Архангельске. Дырявые бараки с протекающими крышами, мы ждем транспорт до Воркуты. Пришло одно судно, точнее не судно, а какая-то баржа. Погрузили первую партию из 450 женщин, согласно алфавиту. Я также должна была попасть в эту партию, но, видимо, на мое счастье, арестовывалась я под фамилией чешки, по паспорту которой я прибыла в СССР и была ШИШКЕВИЧ-БУДЗЫНЬСКОЙ. Так что осталась. Конец октября, на севере - мороз, снег, а мы - в дырявых бараках. Приходит судно, нас загружают, выходим в море, а там - шуга - ледовая каша, сквозь которую судно не может пробиться и возвращается в порт.

Продолжение следует...
Tags: генеалогия истории
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments